Комната, где звуки исчезают
Соседи отмечают, что в воздухе витает только пустота. Она сжимает звуки до хрустального молчания: шаги звучат как приговор, а шорохи напоминают последние записи в медицинских заключениях. Он зашел в квартиру, оставив пальто на вешалке, подобно тому, кто возвращается в жизнь, которая теперь кажется ему чуждой. В прихожей свисал ее лавандовый шарф, который все еще хранил ее запах, и это вызывало внутри него такие же сильные эмоции, как мощная волна.
— Она ушла, — произнес он, словно проверяя, как звучит этот горький приговор. — Забрала любовь, надежду и счастье. Теперь я один — с пустотой и страданиями.
Слова падали на пол, не вызывая никакого отзыва. Он направился на кухню и, стоя у окна, смотрел, как во дворе играют дети, их радостные крики были как удар по его вискам. На столе остыло черное кофе, а рядом лежала пелёнка с голубым зайцем. Эту пелёнку можно было сравнить с морскими рифами, на которых разбивается лодка.
— Саш? — раздался осторожный голос соседки Веры Павловны. У нее был вид старого радио, но голос обыкновенно теплый. — Я видела Настю утром с коляской... Ты как?
— Нормально, — ответил он, осознав, как чужд стал его собственный голос. — Работа, все в порядке. Все пройдет.
— Ничто само по себе не проходит, — вздохнула она, сделав шаг к столу. — Хочешь разогрею борщ? У меня отличный, с маринованной свеклой. Мужчины без супа недолго живут — потом только глупости говорят.
— Не стоит, — он поднял уголки губ в усмешке, чтобы не обидеть, и опёрся на стол с ладонями. Линии на его руках напоминали шрамы от невидимых гвоздей. — Спасибо.
— Саша, если что-то случится… я рядом, — сказала Вера Павловна и вышла, оставив легкий след аромата по пути.
Лабиринты одиночества
Он остался один. В доме царило странное настроение: капал неисправный кран, телевизор за стенкой шептал, а птицы на подоконнике стучали клювами, как настойчивые посетители. Саша снял пальто, аккуратно повесил его и осознал, что бессмысленная аккуратность всегда приходит слишком поздно.
На подоконнике лежал его мобильный телефон. Он провел пальцем по экрану: «Настя — 7 пропущенных вызовов». Дальше — пустота, где было лишь «мы», расползшееся по строкам, как размытая тушь. Саша набрал номер. Гудки звучали долго и настойчиво, как поезд, покидающий станцию и не обязанный возвращаться.
— Абонент временно недоступен, — произнесла женщина, и звонок оборвался. В тишине это звучало как награда за труды.
Он подошел к сушилке и взял маленький носок, теплый, как мурашки на коже, и вдруг вспомнил, как ночью обещал, что больше не будет исчезать в неизвестном направлении с чужими духами и спиртным. Эти слова были сказаны в темноте, где ложь легче, а правда казалась невыносимой. Настя молчала, водя пальцем по его цепочке ключей, как по кромке карты, и это молчание было длиннее всех ее речей.
— Зачем обещаешь, если не можешь? — спросила она однажды, застегивая его рубашку. — Ты хороший, но хороший не значит надежный.
— Я исправлюсь, — отвечал он. — Дай мне время.
